Подобно Фениксу из пепла возродиться,
Не многим в этой жизни суждено.
Подняться вверх, упасть, но не разбиться,
И снова встать, а не залечь на дно...
За чередою взлетов и падений,
Воскреснув вновь из мрачной пустоты,
Пройдя тропой своих перерождений,
Не потерять духовной чистоты.
Израненной души собрав частицы,
В который раз над бездной воспарить.
Перечеркнув судьбу, забыть, но не забыться,
Не очерстветь душой и сердцем не остыть.

«Пепел возрождения», А. Дубасов

Чам­илли. С этим городом у меня сложились отношения, как с нелюбимым, но навязчивым соседом по квартире — мы вынуждены делить одно пространство, но я никогда не чувствую себя здесь как дома. Каждый прожитый здесь день был настолько чужероден для моей прежней, убаюканной иллюзиями безопасности жизни, что сейчас вся эта череда событий напоминает мне архивную плёнку бесконечного шоу под названием «Выживание для чайников». Я давно отвыкла от ощущения, что за спиной нет угрозы. Само понятие безопасности растворилось, как сахар в холодном чае, оставив после себя лишь слабый, почти неосязаемый привкус.

Чтобы заглушить вечный, назойливый ропот пустого желудка, мне пришлось погрузиться в мутные воды неофициального заработка. Это был не труд — это была ежедневная акробатика на канате, натянутом над пропастью. Цена ошибки — один неверный взгляд, одно неосторожное слово — измерялась не деньгами, а реальной угрозой здоровью, а то и жизни. Мне везло, если это слово вообще уместно в таком контексте. Все возникающие конфликты удавалось как-то гасить: то подобострастной улыбкой, то внезапной слезой, то готовностью мгновенно исчезнуть. Но внутри, за этой хрупкой защитной скорлупой, сердце каждый раз бешено колотилось, разрывая грудную клетку, когда очередной тип с пустыми глазами и жилистыми руками, хмурясь, заявлял: «Денег нет. И не было». Эта фраза была приговором. Она означала не просто предательство и несправедливость. Она отнимала ужин и завтрак, превращала гигиену в роскошь, а надежду — в иссякающий ресурс. И снова начинался этот унизительный марафон: поиск любой, самой чёрной и низкооплачиваемой работы, лишь бы купить пачку дешёвых макарон.

Место для ночлега… Ну, если можно так назвать пустые, выпотрошенные квартиры на самых окраинах города, которые карантин и паника превратили в бетонные скорлупки. Их уже обшарили первые волны мародёров, унеся всё, что имело хоть какую-то ценность и даже то, что её не имело. Но стены остались. Крыша, случалось, тоже. Эти холодные, пропахшие пылью и чужими страхами комнаты становились моим временным пристанищем. Я научилась не произносить слово «дом». Дома остались там, в прошлой жизни, за высоким забором. Здесь я лишь пережидала ночь, всегда собранная, всегда начеку, превратив слух в сверхчувствительный радар, улавливающий каждый подозрительный скрип за дверью.

И вот сейчас, в редкие минуты затишья, я снова прокручиваю в голове этот бесконечный каталог своих невзгод. Зачем? Не для того, чтобы устроить очередной сеанс дешёвой драмы и упиться жалостью к себе. Эту примитивную стадию я с горем пополам прошла в первые месяцы, когда слёзы были единственным доступным языком, а мысль о том, чтобы тихо и навсегда исчезнуть, казалась не столько страшной, сколько логичной развязкой. И не для того, чтобы нырнуть в трясину депрессии ещё глубже — туда, куда меня так настойчиво тянули измождение, всепроникающий холод и одиночество, которое разъедало душу медленнее, но вернее, чем голод тело.

Нет. Я перебираю эти потрёпанные, серые воспоминания с одной парадоксальной, почти истерической целью — чтобы громко, до хрипоты, до слёз рассмеяться. Посмеяться над чудовищной, циничной, абсурдной иронией судьбы-провокатора. Она сперва методично, по кирпичику, разобрала мою прежнюю жизнь, оставив лишь голый фундамент страха. Столкнула в самую глубокую, чёрную яму, где даже дыхание казалось преступлением. А потом, словно самый изощрённый драматург, решила устроить немыслимый сюжетный поворот. И ввела в пьесу персонажа по имени «Полёт».

Кто бы мог подумать? Это заведение с неоном, бьющим в глаза, и гулкой музыкой, заглушающей тихие разговоры. Место с безупречным фасадом и гнилой изнанкой. Я всегда знала, что здесь вращается нечто тёмное: шепотки в углах, быстрые передачи свёртков, взгляды, в которых читалась не просто наглость, а холодная жестокость. И именно оно, это логово, стало моим спасением. Управляющий Найджел — человек с вечно недовольным лицом и странной страстью называть всех официанток «птичками» — вдруг стал вызывать меня чаще. Вскоре я уже работала в том же ритме, что и местные «старожилы». И я действительно смогла полететь... Стабильная зарплата и щедрые, порой нелепо большие чаевые стали тем прочным канатом, который вытянул меня из трясины ежедневной борьбы за существование. Я смогла купить тёплую куртку, не смотрящуюся как тряпьё, и даже начала откладывать крохи на крошечную, но свою комнату в месте, где дверь можно запереть изнутри. Но это было лишь фоном, декорацией к главному событию.

Но главным было даже не это… Главным было то, что это место подарило мне Его…

Моего голубоглазого ангела-хранителя, присматривающего за мной с высоты второго этажа основного зала, связанного со мной тонкой телепатической связью, способного легко утешить или рассмешить… С его появлением палитра мира, выцветшая до оттенков серого и грязно-коричневого, начала наполняться цветом. Не ярким, кричащим, а мягким, как акварель. Я шла на смену не только ради денег, но и в предвкушении этого тихого ментального касания где-нибудь между заказами. Какой восторг во мне будили наши мысленные беседы, ещё больший вызывали личные встречи подальше от посторонних глаз.

С одной стороны, я понимала, что, вероятно, всё это испытываю из-за того, что оставила всех дорогих мне людей и, будучи очень социальным человеком, слишком долго страдала без обычной людской теплоты. Но сопротивляться тому, что всё больше и больше привязывалась к Риду, не могла… и не хотела.

Я пыталась быть рациональной. Уговаривала себя: «Элла, ты просто изголодалась по человеческому теплу. Ты, бывший будущий врач, социальное животное по определению. Естественно, что первая же искренняя доброта кажется тебе чудом». Но это было сильнее логики. Гораздо сильнее. Я не просто шла навстречу этой привязанности — я бежала, сломя голову, не оглядываясь, и мне было всё равно, есть ли на пути стена. А потом, в один совершенно обычный вечер, моя рука сама потянулась поправить его прядь волос, и я поняла. Не умом, а каждой клеточкой. Это уже была не просто привязанность. Мне не просто нравится его спокойный, такой чертовски взрослый взгляд. Не просто нравятся редкие, будто нехотя сорвавшиеся с губ улыбки, которые освещают всё вокруг. Даже его юмор и тихие подколки, от которых я фыркаю, как обиженный котёнок, не просто нравились мне. Я всё это… люблю. Просто, сложно, безвозвратно. И это чувство не тяготило. Именно оно даровало мне крылья.

Все суетишься? До конца смены осталось всего ничего. Буду ждать на улице.

Его мысль, тёплая и чёткая, как всегда возникла вовремя, разрезая монотонный клубок усталости от последних заказов. Она принесла с собой спасительную прохладу и тот самый, сладкий трепет ожидания где-то под рёбрами. Я мгновенно обернулась к балкону. Нашла его в полумраке — он стоял, опершись на перила, — и послала ему улыбку, в которой было всё: и облегчение, и радость, и лёгкая шалость, подкреплённая пальцами, приложенными к виску в шутливом салюте.

У нашего местного фюрера не забалуешь. Я скоро, — парировала я мысленно, вложив в посыл всю возможную степень закатывания глаз, и бросилась в финальный вихрь работы.

Следующие не-знаю-сколько минут прошли в дикой спешке. С невероятной скоростью закончив свою работу по залу, пронеслась мимо Найджела, начавшего что-то ворчать о бережливости, ворвалась в раздевалку и чуть не совершила тактическую ошибку, пытаясь втиснуть обе ноги в одну узкую брючину. Вот было бы смеху, если бы я застряла! Дольше всего затормозив у зеркала, я скрупулёзно поправила рабочий макияж, распустила волосы, добившись результата отличного от взрыва макаронной фабрики, и понеслась к выходу. По пути выхватила свой конверт из рук растерявшегося Найджела, даже не пересчитав, и на ходу прокричала: «Спасибо!» — после чего почти вывалилась на свежий воздух и подбежала к Риду, на ходу упаковываясь в куртку.

— О… Для сталкера тебе определённо нужно стараться лучше, — расслышав вопрос блондинчика, зубоскалю я, а услышав поступившее предложение, даже радостно запрыгала на месте. — Нас на смене, конечно, кормят. Но покушать — это я всегда! — призналась я без тени смущения. Последствия долгого недоедания остались со мной: чувство голода стало почти фоновым, постоянным спутником.

Рид как-то без лишних слов разворачивается в сторону от клуба, а моя улыбка немного блёкнет. Почему-то он кажется мне напряжённым или расстроенным, но при этом я не уверена, что могу спрашивать его об этом. Поэтому, немного погодя, я вприпрыжку нагоняю его, решительно засовываю руку в пространство между его локтём и курткой, чтобы с самой злорадной миной, на какую была способна, заглянуть ему в лицо.

— Платишь же ты? — и, удовлетворённая реакцией, что легко читается на моей лыбящейся мине, выпрямляюсь, возвращаясь к его вопросу о нашем любимом Волдеморте. — Ооо… Куда там! Он даже не успел ничего мне сказать. Я пронеслась мимо него круче любого Флеша! — хвастливо заявляю я, зачем-то вытягивая свободную руку вперёд в жесте, характерном скорее для Супермена. — Но я тоже заметила, что он как будто бы не рад, что мы с тобой нашли общий язык. Вот жук, скажешь?

Выбрав тактику «забалтывания», я изо всех сил теперь старалась развеять мрачное настроение Рида, даже если для этого потребуется немного клоунады. Я плохо себе представляла, куда мы идём, поэтому беспрестанно болтала обо всём подряд, рассказывая какие-то смешные истории с учёбы, которые удавалось вспомнить, попутно глазея в витрины и гадая, куда именно меня ведёт Рид. Пока любопытство в конечном счёте не пересилило, и я не остановила его, потянув за рукав всё ещё покоящейся на его локте рукой.

— Мы же не в блинную идём, нет? — с надеждой заглянув ему в глаза, постаралась я скуксить мордочку кота из «Шрека». — Я мяса хочу!

В какой-то момент мне показалось, что невидимый рубеж всё-таки пройден. То, что держало Рида в загадочном напряжении всего несколько минут назад, постепенно стало ослаблять хватку на его сердце. Я физически чувствовала, как уходят эти тугие пружины из его плеч, как разжимаются челюсти. И хотя воспоминание о нашем непростом знакомстве, о том, как далеко не сразу мы повернулись друг к другу нужными гранями паззла, всё ещё аккуратно, как неразорвавшаяся бомба, хранилось на задворках моего сознания. Я прекрасно понимала: ни у него, ни у меня жизнь не сахарная вата с единорогами. У обоих далеко не всё так просто, как нам того хотелось бы.

Именно поэтому я не стала закидывать его вопросами — всё равно он вряд ли смог бы дать на них внятные и однозначные ответы. Не стала вслепую, в отчаянной попытке быть рядом, пробираться ему под кожу, когда, видимо, у него что-то шло не так. Я выбрала тактику «просто быть здесь». Идти рядом, дышать одним холодным ноябрьским воздухом и время от времени предпринимать попытки его физического уничтожения — сугубо в дружеском, разумеется, формате.

И каким же кайфом было наблюдать за ответной реакцией! Хмурая складочка между его бровями разглаживалась. Отрешённый, ушедший в себя взгляд постепенно наполнялся теплом и тем самым опасным блеском, от которого у меня внутри всё переворачивалось. А потом на губах появилась эта его фирменная улыбка — застенчивая, чуть смущённая и до ужаса обаятельная. Улыбка, с которой он уже в который раз умудрился начать надо мной подтрунивать.

— Ты понимаешь, что от неминуемого лишения руки путём отгрызания тебя спасает только время года? — процедила я, старательно изображая взгляд киллера из дешёвого боевика. — И непрожёвываемая верхняя одежда. Я серьёзно. Твоя куртка — единственное, что стоит между тобой и участью инвалида.

Я предприняла молниеносную попытку вонзить острый локоть ему под рёбра — мой коронный приём, отточенный годами выживания в школе. Но проклятая куртка снова сыграла роль бронежилета. Рид рассмеялся тем самым мягким, заразительным смехом, от которого хочется то ли ударить его ещё раз, то ли, наоборот, повиснуть на шее.

— Без его одобрения не трудоустроишься, говоришь?.. — я подняла задумчивый взгляд к хмурому ноябрьскому небу, которое угрюмо нависало над намий. — А почему, собственно, спрашиваешь?

Чтобы вернуть разговору хотя бы видимость лёгкости, я сложила губы уточкой. Да, знаю, выглядит глупо. Да, мне всё равно. Это работает как стоп-кран в вагоне эмоционального поезда.

Но последующие слова, сказанные Ридом, не оставляют и шанса напускной весёлости. Я устремляю на него обеспокоенный взгляд. Брови сами складываются домиком в сочувствующей гримаске.

Мне было жутко жаль, что Рид оказался в такой же западне, как и я. Чем больше мы общались, тем сильнее крепла моя уверенность: парень с таким добрым, отзывчивым характером, с этим не по годам мудрым и грустным взглядом не мог быть рождён в грязи теневого Броунвена. Он, как и я, явно был предназначен чему-то светлому. Но вселенная, видимо, любит чёрный юмор и не очень любит нас.

— Меня… в клуб пригласил не Найджел, — начала я, и от воспоминаний о событиях годичной давности по спине пробежал холодный озноб. Под ложечкой мерзко засосало — там, где обычно прячутся все мои страхи и несварение от стресса. — У меня случился не очень красивый момент, когда я только оказалась запертой в Чамили. В самом начале карантина. Я тогда находилась в поиске стабильного заработка. Ну, или хотя бы прибыльной подработки, за которую не нужно продавать почку на чёрном рынке. И вот, подвернулся один хорошооплачиваемый вариант. Обещали золотые горы. В общем, я выполнила работу, а получила… угадай с трёх раз? Правильно, шиш с маслом и угрозы расправы. Формулировка была примерно такая: «А ещё раз сунешься права качать — пожалеешь». Я тогда была абсолютно разбита. Выжата, как лимон, которым уже протёрли все возможные поверхности. Сидела на лавочке, чувствуя себя полным ничтожеством, и мысленно прощалась с мечтой о нормальном ужине. И тут ко мне подходит миниатюрная девушка восточной внешности. Симпатичная, улыбчивая. Она рассказала о клубе «Полёт». Сказала, что они время от времени приглашают временных работников. Так всё и завертелось. И когда я в первый раз пришла, Найджел уже ждал меня. Но что странно… — я наморщила нос, пытаясь нащупать в памяти ту самую деталь, которая не давала мне покоя всё это время. — Я тогда подумала, что та девушка тоже одна из его «птичек», но с тех пор так ни разу её и не встретила в клубе. Не знаешь, кто это может быть? Я бы хотела сказать ей спа...

И тут случилось ЭТО.

Не знаю, что именно стало триггером — то ли запах, то ли внезапно проснувшееся чувство самосохранения, но слова застряли у меня в горле. Я не сразу сообразила, что мы дошли до конечной точки нашей прогулки по вечернему городу. А когда до меня дошло…

Из-за приоткрытой двери маленького ресторанчика пахнуло так, что у меня почти подкосились колени. Это было не просто «пахло едой». Это была симфония. Многообразие и богатство запахов мексиканской кухни обрушилось на мои рецепторы, как цунами на прибрежный городок. Острый перец чили, жареное мясо, свежая кинза, кукурузные лепёшки и что-то томительно-сладкое, отчего у меня во рту мгновенно образовалась целая Ниагара слюней. Мой желудок, до этого скромно молчавший и привыкший к диете из гречки и душевных терзаний, вдруг подал голос. Сначала робко, а потом с требовательным рыком, от которого, казалось, содрогнулись бы горы.

На секунду я забыла, кто я, где я и почему мы вообще говорили о каких-то девушках восточной внешности. Я вдруг осознала, что не помню, когда последний раз ела что-то горячее вне стен Полёта, где ты обедаешь практически находу закидываяв себя продовольствие. А ещё я вспомнила, что мой материальный достаток обычно не позволяет есть там, где пахнет вот ТАК. Обычно я контролирую каждую копейку, взвешиваю на невидимых весах каждый продукт и мысленно прощаюсь с будущим кофе ради лишнего куска сыра. Но сейчас… Все вопросы отпали сами собой. Как-то отодвинулись, съёжились и уползли в темноту, потому что мой организм перешёл на режим самоуправления инстинктами. Мозг вежливо отключили, чтобы не мешал процессу выживания.

Мы зашли внутрь. Тепло, уютный полумрак, на стенах — яркие пиньяты и выцветшие мексиканские флаги. Народу немного, всё чинно-благородно. Но мой восторг длился ровно до того момента, как я краем глаза заметила странное поведение Рида. Он не любовался интерьером. Он не вдыхал ароматы с таким же благоговением, как я. Вместо этого парень как-то подозрительно внимательно вглядывался в пространство вокруг нас. Смотрел на каждого входящего, проверял окна, будто мы не в ресторан пришли, а на разведку в тыл врага. Взгляд у него стал жёстким, цепким, таким, от которого хочется немедленно выпрямить спину и броситься доказывать, что ты ничего не украл.

Первая волна гастрономического счастья поутихла, сменившись невнятной, но очень липкой тревогой. Она набирала обороты с каждой секундой, как снежный ком, который катится с горы и тащит за собой всё — камни, деревья, мою душевную безмятежность. Я попыталась провернуть старый проверенный фокус: переключиться на режим праздности и беззаботности. Вдох-выдох, улыбнуться, подумать о чём-то смешном. Например, о том, как вчера пыталась открыть банку с тушёнкой и чуть не выбила себе зуб. Но не сработало. В этот раз мой внутренний клоун взял отпуск, оставив на дежурстве одного параноика.

Мы сели за столик в углу. Рид — спиной к стене (разумеется, он из тех, кто садится спиной к стене, потому что кто мы такие, чтобы расслабляться?), я — напротив, спиной к выходу. Я как-то вымученно выдавила из себя:

— Чиле-эн-ногаду, кесадилью и… и газировку. Большую газировку. Самую большую, какая у вас есть, - а потом ушла в беззвучный режим. Просто уставилась на Рида выжидательным взглядом, чувствуя, как внутри разрастается комок ледяной ваты. В такие моменты я обычно начинаю ненавидеть свою интуицию, потому что она редко ошибается, но всегда приносит плохие новости.

Рид, как назло, не спешил меня успокаивать. Он вдруг придвинулся ближе к столику. Так близко, что расстояние между нами сократилось почти до приватного. Я бездумно подалась навстречу — как мотылёк на пламя, как дура на неприятности. Его напряжение передалось мне через стол, через воздух, через сам факт его существования.

Он начал издалека. Беспокойство внутри меня перетекало в лёгкую панику. А потом в панику уже не лёгкую, а очень даже увесистую, с железобетонными плитами и звуком сирены. Меня накрыло ледяной волной осознания: я нечаянно, непреднамеренно, по глупости могла раскрыть свой секрет. Самый главный. Тот, за который меня либо посадят в лабораторию, либо сожгут на костре, либо (самый оптимистичный вариант) будут показывать в цирке уродов.

Я уже начала придумывать маршруты отступления и подбирать лазейки, как вдруг краем глаза отметила движение пальцев Рида в направлении моей руки и... и сердечко как-то вот прямо ёкнуло в тот момент. Оно не просто ёкнуло — оно сделало кульбит, перевернулось через голову и приземлилось где-то в районе пяток. Я перестала дышать, когда до меня донёсся его вопрос. Я услышала его. Не поняла. Прокрутила в голове раз, другой, третий. Слова плыли, отказываясь складываться в осмысленную фразу. А когда до меня наконец ДОШЛО…

— Что я?.. — мой голос осип мгновенно, будто я проглотила наждачку. Я вскинула на Рида взгляд, полный такого ужаса, какой бывает у персонажей хорроров за секунду до того, как маньяк выпрыгивает из шкафа. Горячая волна смущения залила мою голову, стремительно спускаясь ниже — на щёки, уши, шею. Я физически ощутила, как моя кожа становится пунцовой. Наверное, со стороны я напоминала переспелый помидор, поймавший паничку. Мысли стаей испуганных птиц вспорхнули в сознании. Они метались, бились крыльями о стенки черепа и орали каждая своё: «Как это произошло?! Когда он мог это услышать?! Сколько он знает?! ВСЁ?!!»

И тут меня накрыло второй волной. Ещё более сокрушительной.

Я вспомнила. Я чётко, с болезненной ясностью, вспомнила тот день в клубе, когда мы только познакомились. Когда он стоял ко мне спиной, а я… а я мысленно одобрила его "вид сзади". Да, признаю, я не остановила эту мысль. Но это же было просто легкомысленное наблюдение! Безобидное!.. Или не совсем? Потому что, если я так позорно позволила прочитать в своей голове те мысли, то… то он мог прочитать и другие. Те, что приходили мне в голову позже, когда я думала о нём в течении смены. Не о посиделках на крышах, не о работе. О более… уютных встречах. О домашних вечерах. О том, как мы могли бы смотреть глупые фильмы, закутавшись в один плед. А потом, ну..., не смотреть фильмы. Наедине. В тишине. В ночи. Во время рассвета. И всё так красивенько освещает поднимающееся солнце...

Я представила, как он слышит ЭТО. И чуть не задохнулась от ужаса и стыда.

— Т-т-ты… тоже… эт-того х-хочешь? — прошамкала я. Взрослая, самостоятельная, способная пройти через весь теневой Броунвен с высоко поднятой головой, но теперь заикающаяся на каждом слове. Я не выдержала этого взгляда. Не вынесла напряжения. Я закрыла лицо ладонями. Ладони были ледяными, а щёки — огненными. Казалось, если сейчас кто-то прикоснётся ко мне, я зашиплю, как раскалённая сковородка, а из ушей пойдёт пар с характерным гудком, как у паровоза.

— Я… дааа… — мычала я куда-то в собственные пальцы. — Но мы можем обсудить! Да, мы можем! Мы же взрослые люди! У нас есть навыки коммуникации! Мы всё решим диалогом! - затараторила я, как заевший проигрыватель. Слова сыпались градом, наезжая друг на друга, спотыкаясь и падая в пропасть. - Мы прямо сейчас… нет! Сначала поедим! Я не могу решать судьбу на голодный желудок, это биологически неверно. А потом мы встанем. И будем решать. Спокойно, конструктивно, без паники… хотя я уже в панике, но я справлюсь, я сильная, я…

Я не могла заставить себя поднять глаза. Смотрела весёленький рисунок из расплывающихся красочных пятен перед закрытыми веками. И боже, как же я хотела, чтобы прямо сейчас просто принесли кесадилью...